Огненные 10-е

Хитрые физиономии людей 1910-х

Огненные 1910-е — время, в которое окончательно сожгли наследие имперского оптимизма XIX века. Если попытаться описать второе десятилетие XX века одной фразой, то лучше всего подойдёт нервный выкрик конферансье в цирке, где одновременно загорелся купол, тигры пошли в разнос, а оркестр, не сбавляя темпа, играет канкан. В воздухе витал не просто дым декаданса, а конкретный запах жжёного сахара, пороха и типографской краски.

Серебряный век

В России решили считать 1 год за 10 лет и уместили десятилетие в серебряный век, так как на золотой он не тянул, но дешёвкой тоже не был.

Культурная жизнь Петербурга напоминала бесконечную вечеринку в квартире, которую вот-вот опишут за долги. Символисты и акмеисты спорили в кафе «Бродячая собака» о том, как правильнее тосковать — с готическим прищуром или с эллинской ясностью. Цветаева и Мандельштам писали стихи на манжетах, салфетках и, кажется, прямо на лбу друг друга. В моду вошли футуристы — молодые люди в жёлтых кофтах и с разрисованными лицами, которые выходили на Кузнецкий мост с манифестом «Пощёчина общественному вкусу» и пытались сжечь чучело демиурга. Общественный вкус отвечал им взаимной истерикой и вызовом городового.

Абсурд достиг пика, когда поэты-будетляне объявили войну гласным и придумали «заумь». Они выли, рычали и свистели со сцены, публика кидалась галошами, и все это считалось вечером высокой поэзии. Александр Блок пытался расслышать «музыку революции», но пока слышал только цыганские романсы и гул набиравшего популярность кинематографа — этого электрического балагана для низших сословий.

В моде царил Пьеро. Грустный клоун стал главным архетипом эпохи. Все пили эфир, танцевали танго на грани нервного срыва и ждали Прекрасную Даму, которая, по слухам, уже сменила белое платье на красную кожанку и седлала коня.

Огни Парижей

Пока в Петербурге загибали в бараний рог русский синтаксис, мир сходил с ума синхронно, но в чуть более геометричной манере. В Париже Пабло Пикассо и Жорж Брак раскладывали реальность на квадратики, пытаясь доказать, что скрипка, если смотреть на неё с точки зрения пьяного механика, выглядит как взрыв на макаронной фабрике. Публика крутила пальцем у виска, но богатые американцы уже паковали чемоданы, чтобы скупить всё, что сумеют вывезти из Европы в Новый Свет.

Стравинский в 1913 году представил в театре Елисейских полей балет «Весна священная». Это был не просто скандал, это был культурный апокалипсис в отдельно взятом зале. Хореография Нижинского изображала пляску славянских косолапых берендеев, которых трясёт током. Партер требовал прекратить это безобразие, ложи аплодировали неистовству, дамы дрались букетами. Танец ритуальной жертвы так и не досмотрели — все ушли зажигать на фронта Первой мировой.

Культура и по ту сторону войны нашла лазейку. Появился дадаизм — направление, родившееся в Цюрихе из вопля «Да-да!», что означало «всё бессмысленно, дайте соску». Поэты читали стихи, состоящие из случайных газетных заголовков и звуков кофемолки. Художники прибивали гвоздями к холсту утюги и называли это «Портретом абсолютной пустоты». Это была первая в истории попытка задушить здравый смысл голыми руками, и надо признать, здравый смысл долго сопротивлялся, но сдался.

Зори Востока

В Японии ничего особенного не происходило, там всё так же снимали аниме. Из уцелевших искромётных комедий можно отметить короткометражку «Тупой меч» (яп. なまくら刀), в которой самурай из-за неверно выбранного оружия проигрывает всем встречным и поперечным

Мода и быт

Мужчины ещё носили котелки и цилиндры, но их уже откровенно бесило, что эти головные уборы мешают залегать в окопах и чинить аэропланы. Женщины скинули корсеты, словно сбросили оковы буржуазного стыда, и перешли на платья прямого силуэта, похожие на чехлы для мебели. В салонах пили абсент, который пахнет пожаром и легкой шизофренией, и обсуждали теософию Блаватской. Считалось хорошим тоном поговорить с духом Наполеона во время спиритического сеанса, а наутро обнаружить пропажу столового серебра.

Пламя российских революций

Весёлые революционеры, сбросившие царя

Февраль 1917 года начался с того, что в Петрограде закончился хлеб. Это было досадное недоразумение, потому что культурная столица привыкла завтракать бриошами с томными разговорами о Ницше, а тут — пусто. Очереди за мукой мгновенно мутировали в стихийные митинги. Самое поразительное, что лозунги «Долой самодержавие!» рождались прямо из женских перепалок в булочных, причем рифмовались они со словами «стой подорожание!» куда лучше, чем средний сборник Игоря Северянина. Монархия рухнула так стремительно, что Николай II, находясь в ставке, успел только подписать отречение, попить чай и записать в дневнике: «Кругом измена, трусость и обман. Погода ясная, гулял, убил несколько ворон». История не сохранила ответа ворон на этот монарший жест, но, судя по дальнейшим событиям, они затаили обиду.

К октябрю ситуация разгорелась окончательно, как сухой бурьян у хижины курильщиков. Большевики, уставшие доказывать необходимость восстания на бесконечных митингах, где любой вопрос превращался в спор о Марксе на четвертом часу обсуждения, воспылали жаждой позажигать и решили запустить фейерверк из пушки крейсера «Авроры» для красивой сцены будущих фильмов Эйзенштейна. Зимний дворец брали штурмом, но больше всего пострадал не царский режим, а винный погреб — его разграбили моментально, устроив стихийный банкет в честь мировой революции. Собственно, переход власти состоялся между двумя залпами «Авроры» и третьим стаканом мадеры. Если бы не последующий мордобой с теми, кто огорчился от того, что их тоже не позвали на пьянку и полез в драку, могло бы не быть анекдотов про Василь Иваныча Чапаева, Петьку и Анку-пулемётчицу.

Конец — не конец

Огненные 1910-е годы стали уникальным временем, когда человечество, словно подросток на спор, пыталось засунуть пальцы во все розетки культуры одновременно. Оно изобрело абстракцию, нойз, беззвучный смех и вооружилось манифестами, как гранатами. Культура визжала, ломалась, горела синим пламенем, но именно из этого пожара, из этого пепла цилиндров и обрывков «Девятого вала» родился тот странный, дерганый и невероятно живучий XX век, который мы так «любим» вспоминать за чашкой декофеинизированного латте.

Ну а дедушка Ленин, подведший мировые итоги 1910-х, и ставший главной звездой XX века, как известно, не только жив, жил, но ещё долго будет жить как символ того, что ничего ещё как следует не окончено