Век пара

Право, вѣкъ теперь ужасный,
Труденъ нашъ житейскій путь, —
Всѣ заботятся о томъ лишь,
Чтобъ обма́нуть и надуть.
Всюду, гдѣ не посмотри ты;
Кражи, грабежи, разбой, —
И вездѣ обычный возгласъ:
Караулъ, городовой!

~ Литераторъ про XIX вѣкъ

Меткий плевок хулиганов в трубу паровоза мог загасить топку и остановить путь прогресса

Век пара или XIX-е столетие — промежуток земной истории, когда человечество пришло к выводу, что твёрдая и жидкая пища менее эффективна для физического труда, чем пар (он же — газообразное агрегатное состояние воды). Культура и наука больше не нуждались в мускульной силе — они надели цилиндр, начистили монокль до состояния оптического прицела и с диким свистом унеслись по железной дороге к прогрессу на фанастическом гибриде чайника и телеги.

Наука

Главным научным прорывом века стала концепция пара, родившаяся в бане. Ведь если пар может оздоравливать крестьянское тело, то почему бы ему не оздоровить рабочее дело? Пар стал идеей. Серьёзные джентльмены в клетчатых панталонах уверовали, что любое явление природы можно объяснить с помощью испарившейся воды. А против природы не попрёшь — надо ей подражать. Например, следуя за перелётными птицами, уехать на паровозе или пароходе из края вечных туманов в край вечного солнца. Конечно, в отличие от пуза лошади паровой котёл мог взорваться, но зато не урчал от голода, не требовал отдыха и добавлял больше азарта путешественникам.

Амбициозные химики открывали новые элементы и набивали им цену, чтобы покрывать стоимость парового отопления в личных аппартаментах. Так, алюминий в те годы стоил дороже золота, потому что его добывали где-то на дне грифоньих гнёзд с риском для репутации.

Медицина стала искусством — в больницах ввели штатный симфонический оркестр, игравший в комнате рядом с операционной для создания лечебного настроения и чтобы пациент не портил своими криками тихую атмосферу лечебного заведения. Главным обезболивающим служила ручка швабры, которую давали зажать в зубах, так как бить ею по голове для анестезии стало считаться негуманным. Хирурги работали в парадных сюртуках, потому что обильное загрязнение манжетов фонтаном крови считалось маркером профессионализма. Если капли попадали на воротник — перед вами светило с докторской степенью; если на брюки — увы, всего лишь фельдшер.

Культура

Век пара породил феномен, известный в психиатрии как «графоманическая гипертрофия». Авторы писали романы, сопоставимые по весу своих черновиков с трубой паровоза. Книги издавались томами, тома перевозились баржами, а несчастный читатель, взявший в руки «Отверженных» Гюго, рисковал быть погребённым под обвалом сюжетных линий. Существовала традиция: если писатель не описывал форму пуговицы на сюртуке второстепенного персонажа на пяти страницах, его исключали из союза литераторов за невнимание к деталям. Это было не случайно: объёмной литературой проще было раскочегаривать топку паровоза, если вдруг заканчивались запасы угля.

В музыке тон задавала громкость. Композиторы-романтики, вдохновлённые гудением машин и гулом внутри заводских труб, решили, что оркестр должен звучать эпичней. Ференц Лист довёл фортепиано до состояния, когда инструмент начинал рыдать настоящими слезами после третьего аккорда. Вагнер же смотрел на симфонический оркестр и думал: «Маловато», вводя в партитуры специальные «тубы судного дня» и требуя строительства театра с акустикой, способной вызвать приливную волну в ближайшем водоёме. Считалось, что идеальный зритель Вагнера — это человек, прибитый к креслу гвоздями и согласный на четырнадцатичасовой сеанс фонического шока с перерывами на обморок с перспективой не оглохнуть чуть выше статистической погрешности.

Танцы напоминали сложные тактические манёвры: мужчина и женщина, не касаясь друг друга оголёнными участками кожи ближе чем на три дюйма, под звуки вальса пытались передать друг другу тайные сигналы веерами, лорнетами и пинками.

Живопись страдала раздвоением личности. Академисты выписывали мраморные ягодицы античных богов с такой фотографической точностью, что холст постоянно пытались ущинуть извращенцы. Но затем пришли импрессионисты — люди с тяжёлой формой астигматизма, которые бросили вызов обществу, заявив, что мир состоит из дрожащих цветных пятен и лёгкого помутнения в глазах от слёз на ветру. Совместные выставки этих антагонистов напоминали палату для буйных, где оппоненты хулили друг друга как сапожники. Впрочем, импрессионизм, несмотря на популярную порнографичность неоантичного академизма, выиграл. Ведь руанский собор Моне на холсте менял окраску каждые полчаса в зависимости от освещения, намекая на то, что можно заплатить всего за одну картину, а купить 48 разных её вариантов.

Философия

XIX век — это триумф учащихся мыслить комнатных растений, похоронных бархатных портьер и экзистенциального ужаса. В салонах было сумрачно, пыльно и страшно. Чем темнее комната и чем больше в ней чучел мёртвых птиц, тем духовно богаче считался хозяин. Гегель доказал, что Абсолютная Идея развивается по спирали, и слушатели его лекций, сидя в креслах из окаменевших раковин аммонитов, чувствовали это развитие не только всеми фибрами души, но и изгибами своего бренного тела.

К концу столетия философия пара достигла критической концентрации. Все настолько устали от влажности, копоти и чугунного кружева, что их рассудок вздулся как деревянная чурка и треснул, дав побеги декаданса. На сцену вышли молодые люди с зелёными лицами, утверждавшие, что они — «ловцы ускользающих вибраций» и что нормально спать в гробу из чёрного дерева, подложив под голову томик стихов Бодлера.

Итоги и наследство

Век кончился грандиозным сбросом давления пара в котлах. Финальный свисток ознаменовал прибытие поезда на вокзал двадцатого столетия, где на смену цилиндру и моноклю пришли аэропланы с пулемётами и танковые гусеницы. Но это уже совсем другая история, пахнущая не сиренью и углём, а чистым, неразбавленным бензином.

Впрочем, от века пара всё же остались яркие воспоминания, ожившие в стимпанкерах, котлетах из пароварок и мечтах о величественных дирижаблях в сырых облаках.