Безумные 20-е

Маски-шоу 20-х: Франция, Италия, США, Россия

Безумные 1920-е — десятилетие, когда пролетариат расправил плечи и забабахал идею мировой культурной революции, чтобы иметь достаточно много площадок, где всяк рабочий и крестьянка могли учиться танцевать фокстрот на костях капитализма под флейту водосточных труб.

Савецкая передовая культурия

Царскую интеллигенцию переименовали в «попутчиков», а тех, кто сопротивлялся — в «бывших людей». «Бывшие люди» ходили в потёртых сюртуках и проклинали электрификацию, которая то и дело била их током через плохоприкрученную розетку в коммуналке.

Новые же люди отринули старую чушь и творили новую дичь. Так Малевич нарисовал «Чёрный квадрат», и вся страна разделилась на три лагеря: одни видели в этом конец реализма, другие — дыру в художественном бюджете, а третьи пытались повесить картину так, чтобы она совпала с выбоиной на стене. В пролетарских клубах массово рисовали трактор как символ свободы, но трактор почему-то всегда получался похож на ленинский броневичок.

Маяковский рубил стихи «лесенкой», заставляя читательский навык чтения стихов спотыкаться взглядом. В «Окнах РОСТА» агитплакаты кричали: «Не ругай Первомай! Не пей разбавленный спирт! Попадай куда положено, чтобы не было наложено!» Детям читали новаторского «Мойдодыра», после чего они боялись мыться, потому что умывальник может сожрать заживо.

Мейерхольд поставил «Ревизора», где актёры ходили на руках, а Хлестаков был невидим. Зрители выходили в недоумении и требовали вернуть деньги за моральный ущерб от плагиата «человека-невидимки». Кинорежиссер Дзига Вертов утверждал, что «жизнь врасплох — это круто», и монтировал фильмы так, что у зрителей начинался эпилептический калейдоскоп в глазах. А «Аэлита» с её марсианской любвеобильностью заставила советских граждан поверить, что на небе есть красная планета, где нет красных и продразвёрстки. Впрочем, НЭП несколько поумерил мечту обывателей улететь на Марс собственными прелестными частными торговками горячими бубликами.

Ударницы в косынках, пошитых из экспроприированных барских штор, соревновались в шике с бывшими княжнами, которые перешили свои корсеты в хозяйственные сумки. Самым модным аксессуаром стала кожаная тужурка с револьвером — даже если вы были библиотекарем.

Несавецкая периферия

В Германии Веймарская республика печатала деньги такими пачками, что немцы топили печи связками купюр как дешёвым заменителем хвороста. В кабаре Брехт ходил с галстуком-селёдкой, а актрисы в моноклях пели песни о том, что жизнь — это пошлая дыра, из которой торчат только бритые ноги. Киноэкспрессионизм в лице «Кабинета доктора Калигари» заставил зрителей подозревать в убийстве собственную тень.

Во Франции сюрреалисты во главе с Бретоном ходили по Парижу с сачками для ловли случайных смыслов. Дали (хоть и испанец, но тусовался там же) мечтал нарисовать часы, которые вытекли бы из каждой щели. Эксцентрики вроде Колетт выпускали романы, где героини меняли любовников чаще, чем перчатки, — церковь плакала от бессилия, а читатели рыдали от смеха.

Япония была в своём репертуаре и штамповала шокирующее аниме. Кое-где с элементами живого кино как тайтл 1929 года «Поезд Таро-сана» (яп. 太郎さんの汽車), чья мысль стучит в ритме «чух-чух» и работает на улыбке.

В США двадцатые обозвали «ревущими» — там всюду раздавался рёв самогонных аппаратов — по причине сухого закона самогон варили везде и разливали в ванны, а гангстеры стали его розничными распростанителями и уважаемыми бизнесменами. Чарльстон танцевали так, что коленки вылетали из суставов, а длина юбок обратно пропорционально отражала индекс Доу-Джонса. Фрэнсис Скотт Фицджеральд писал романы об отчаянных вечеринках, которые посещал лично, а потом сам удивлялся, почему у него нет денег на бензин.

В моду вошло сидение на флагштоке. Молодые люди забирались на столбы и сидели там сутками, а на вопрос «Зачем?» отвечали философской тирадой о познании высшей истины, хотя на самом деле им просто нечем было заняться. Культура потребления ревела мотором Форда модели «Т». Автомобиль перестал быть роскошью и стал способом быстрее убежать от ответственности. Поцелуй в автомобиле заменил собой классическую романтику на скамейке, потому что машина, в отличие от скамейки, могла уехать от родителей невесты за пределы штата.

В 1929-м разразился крах на Уолл-стрит, и все вдруг поняли, что кокаин и короткие юбки не заменят продуктовые карточки. А в СССР вздохнули с облегчением: «Наконец-то капитализм обречён, и очутился там, откуда мы пока даже не вылезли!» И немедленно начали строить социализм с человеческим лицом, которое, впрочем, к концу тридцатых превратится в его посмертную маску.

Конец — не конец

Хотя после «чёрного четверга» подолы юбок вместе с отрицательным ростом экономик траурно упали обратно к щиколоткам, но на самом деле безумные двадцатые никуда не делись — они просто притворились мёртвыми, как опоссум, чтобы снова очнуться при надувании буржуями нового финансового пузыря и придумать очередной повод путающимся под ногами, чтобы забраться на флагшток и не мешать деловым людям заниматься надувательством.